Общество: The Spectator (Великобритания): совершила ли Британия военное преступление бомбардировкой Дрездена?

Синклер Маккей: Это было злодеяние. Но насчет военного преступления я сомневаюсь, потому что военное преступление — это термин юридический, а не нравственный. Есть точное определение.

Эндрю Норман Уилсон: Уже на одном из этапов истории ХХ века умышленное убийство гражданских лиц и мирных жителей вне линии огня считалось умышленным убийством.

Маккей: Безусловно, но ярлык «военное преступление» влечет за собой ряд дополнительных вопросов. Кто повинен в этом преступления? Кто понесет наибольшую ответственность? Кто предстанет перед трибуналом?

Уилсон: Оберон Во (Auberon Waugh), один из величайших публицистов «Спектейтора», как-то посетовал, что на Нюрнбергском процессе на скамье подсудимых не было Черчилля, — чтобы повесить его за бомбардировку Дрездена и других немецких городов.

Маккей: Есть и другой момент, который я хотел бы затронуть насчет термина «военное преступление», — это что дрезденцам неловко, что речь постоянно идет об их городе, а не о других, подвергшихся не менее ужасным бомбардировкам. А ведь бомбили повсюду — от Гамбурга до Любека, от Эссена до Ганновера, Кёльна, Магдебурга и так далее…

Уилсон: В Гамбурге беременные женщины бежали сквозь взрывы к каналу чтобы спрятаться, но и он оказался объят пламенем. Это был сущий ад. Сэр Артур Харрис начал с Любека, и выбрал его потому, что…

Маккей: Он выбрал его в 1942 году как своего рода лабораторию, этакий полигон. Военного значения Любек не имел. Харрис хотел выяснить, получится ли устроить огненную бурю. Времени на обычные бомбы и взрывчатку у него не было — как и у Люфтваффе, кстати. Они хотели разжечь огонь, самый древний из импульсов и самый страшный.

Уилсон: Этот аргумент приводит Винфрид Георг Зебальд (Winfried Georg Sebald) в конце своей книги. Он говорит, что немцы вправе говорить о том, во что Королевская авиация и американские ВВС превратили Германию, но при этом не должны забывать, какие цели и задачи ставил перед собой их фюрер в годы Второй мировой. Он цитирует разговор, состоявшийся в 1940 году. Гитлер за ужином сказал Герингу ровно то же самое, что, по-вашему, считал Харрис: «Обычная бомбардировка нам не нужна, мы должны сбросить зажигательные бомбы». Посмотрев на карту Лондона, Геринг заметил, что 200 лет назад (ошибся в датах) случился Великий пожар, и что улицы Лондона настолько узки, что зажигательными бомбами великую столицу Британской империи удастся уничтожить всего за пару дней. Такие у них были планы. Значит, наши не лучше и не хуже.

Маккей: Нет. Однако задача союзников стояла остановить мировой кризис. Как остановить врага эффективнее всего? Мы сосредоточились на Харрисе и бомбардировочной авиации, но ведь были еще Арчибальд Синклер (Archibald Sinclair, лидер Либеральной партии, министр авиации — прим. редакции ИноСМИ.), Чарльз Портал (Charles Portal)…

Уилсон: Вот как раз Чарльз Портал — один из тех, кто бы точно попал под трибунал. Если бы только в Нюрнберге судили всех, кто этого достоин.

Маккей: Но почему?

Уилсон: Повесили ли бы их или нет, я уж не знаю, но под суд бы попали точно. Когда на него посыпались обвинения, Харрис применил классическую «нюрнберскую защиту», — дескать, он лишь исполнял приказы и подчинялся воле Черчилла и Портала.

Маккей: Другой историк считает, что уж если искать виновных в бомбардировке Дрездена, то на скамью подсудимых следует сажать и Клемента Эттли (Clement Attlee) — ведь он тоже заседал в комитете, который утверждал список целей.

Уилсон: Раз уж мы об этом заговорили, надо упомянуть и умственные привычки. Если вам доводилось разговаривать с теми, кто встретил последний год Второй мировой уже взрослым, то большинство из них честно признавались, что когда бомбы упали на Хиросиму и Нагасаки, они почувствовали облегчение — ну, мол, теперь точно конец. На Западе так считали совершенно порядочные люди, даже гуманные. Точно так же в Британии очень верили доводу Харриса, что если обратить немецкие города в пепел и уничтожить дух Германии, конец войны приблизится.

Маккей: Ровно поэтому бомбардировку называли «нравственной». Понимаете, в 1941 году щелкнул какой-то тумблер. Командование бомбардировочной авиацией проводило рейды, но все они были крайне неэффективны и к тому же неточны. Тут наступил момент, когда лорд Чаруэлл, выдающийся научный советник Черчилля, придумал термин «обездомить». Это невероятно жестоко и цинично — всё, что нам предстоит сделать, это лишить народ крова, и тогда боевой дух рухнет, а сами они попадают, как булавки. За эту идею Харрис и ухватился. И дело отнюдь не в невиданной психопатической агрессии. А потом последовали бомбардировка Любека в 1942 году и суточная бомбардировка Гамбурга в 1943 году, унесшая жизни 37 тысяч человек.

© CC BY-SA 3.0, Deutsche Fotothek / Wikimedia | Перейти в фотобанкРазрушенный Дрезден, 1945 год

Уилсон: Причем почти все мирные жители.

Маккей: Эта цифра настолько велика, что не поддается осмыслению. Вздымается жуткий огненный вихрь, небеса опрокидываются, воздух выворачивается наизнанку, легкие сгорают, внутренние органы лопаются. Это даже представить себе жутко.

Уилсон: Диву даешься, как это «ланкастеры» отправляли сбрасывать эти страшные бомбы на Германию, когда их летчики не вполне понимали, куда летят и зачем. Вы же сами пишете в своей книге, что молодые мальчики — вчерашние подростки, причем четверым из пяти было суждено погибнуть, — плохо себе представляли, что им предстоит. Случился некий сдвиг сознания, ведь бомбардировщики летели на огромной высоте.

Маккей: Бомбы сбрасывались с высоты в 3-4 километра.

Уилсон: Им постоянно лгали. Сообщили, будто от советской разведки пришло донесение, что немецкие военные грузы идут через центр Дрездена, поэтому нужно бомбить даже Альтштадт, прекрасный исторический центр города, — и все это была кромешная ложь.

Маккей: Вообще-то не совсем. Дрезден имел военное значение, пусть и не выдающееся, но имел. Через Дрезден двигались немецкие эшелоны, это был ключевой железнодорожный узел. Кроме того, городские заводы были не в пригородах, а буквально облепляли Альтштадт. Все они были военные и делали технические детали и боеприпасы.

Уилсон: И это было известно?

Маккей: Да, с 1942 или 1943 года. Поступали данные разведки, есть карты Дрездена до 1945 года, и там виден центр города в кольце фабрик.

Уилсон: Но это же не повод сбрасывать зажигательные бомбы на десятки тысяч человек.

Маккей: Нет, но вот еще один момент, который я хотел бы отметить, насчет военной ценности: очевидно, что это не оправдание, но февраль 1945 года был далеко не последней бомбардировкой Дрездена. Американцы бомбили его в марте и в апреле. Так вот, если кто-то считает, что это было военное преступление, потому что город якобы не имел военного значения, то почему, спрашивается, американцы вернулись и бомбили его снова и снова? Вовсе не из жестокости или возмездия, а просто потому, что они целились по сортировочным станциям и заводам. Они делали все возможное, чтобы помочь Красной Армии прорваться. Кроме того, я сомневаюсь, что Харрис даже в самых кровожадных видениях представлял себе, что за одну ночь погибнет 25 тысяч человек. Дрезден был лишь четвертым в списке намеченных целей — а перед ним шли Магдебург, Хемниц и Лейпциг, все промышленные города с военными заводами. Еще раз, возвращаясь к теме военного преступления и преднамеренности, многие люди считают, что выбор пал на Дрезден как раз потому, что…

Уилсон: …потому что до этого бомбили Кентербери, Эксетер тоже бомбили, потому что мы лишились прекрасных средневековых зданий и так далее. Размышляя над вопросом «Что такое преступление?», вы очень верно отмечаете у себя в книге, что бомбардировка Дрездена произошла всего спустя несколько месяцев после того, как Красная Армия к своему ужасу обнаружила Освенцим.

Маккей: Да, и особенно примечательно, что весть об освобождении Освенцима каким-то образом просочилась даже к выжившим евреям Дрездена. Даже на войне никаких тайн не было. Все всё знали.

Уилсон: До этого, когда Освенцим еще работал на полную мощность под началом немецких военных, люди умоляли американские ВВС не бомбить лагерь. Но на дворе последний год войны с его ужасной атмосферой, и узники лагеря смерти сами буквально молят о бомбардировке, — надеясь, что она либо освободит их, либо избавит от страданий. Это не оправдание бомбардировки Дрездена, я лишь говорю о сложившейся на тот момент атмосфере. Это было безумие.

Маккей: В конце 1944 года наступил момент, когда всё вылилось за призрачную грань разумного. Все ждут от великих организаций рациональных решений, а тут все будто оборвалось. Наступило истощение и отчаянный импульс, — как заставить врага остановиться? Психологическая подоплека очевидна, не так ли? Надо лишь надавить на него еще сильнее.

Уилсон: И вы настолько этому отдаетесь, что совершаете поступки безумные и — по обычным человеческим меркам — совершенно безнравственные.

Маккей: Именно. Меня заинтересовала судьба экипажей бомбардировщиков. Читаешь их дневники, и видишь, что никакие они не безжалостные садисты, а умные и чувствительные молодые люди. Никого из них — ни наводчиков, ни штурманов, ни бортинженеров — язык не поднимется назвать военными преступниками.

Уилсон: Нет, конечно. Но я знавал пару человек из бомбардировочной авиации. Так вот, их держали в изоляции, даже отдельно от других летчиков, и таких разговоров, как у нас сейчас, у них не было. Один из них после войны вспоминал: приземлились они в Германии и устроили перекур на обочине. На джипе подъехал 25-летний офицер армии из частной школы и спросил: «Вы из бомбардировочной авиации? Это ваших рук дело?» — указав на тлеющие руины. Они, гордые собой, сказали: «Так точно, сэр». А он бросил им: «Вот сволочи!» — и уехал. Так они впервые узнали, что у кого-то насчет бомбардировок другое мнение. Мой собеседник вспоминал, что мотивационные речи Харриса брали за живое. Они верили, что делают работу, о которой мы только что говорили. И вот еще вопрос, важный и поныне, и вы в своей книге его тоже касаетесь: как поступать с людьми вроде Харриса? Многие сомневаются, стоит ли его вообще чтить как героя? А ведь я помню, как в 1992 году сама королева-мать, ни больше, ни меньше, открыла статую Харриса в церкви Святого Климента Датского. В свете того, что мы знаем сейчас, для многих это было чересчур.

Маккей: Это я выдумал, или ее постоянно пачкают краской?

© CC BY-SA 3.0, German Federal Archives / Wikimedia | Перейти в фотобанкРуины собора Фрауэнкирхе и памятник Мартину Лютеру в Дрездене

Уилсон: Увы, нет. Но я дорого бы отдал, чтобы обливать ее краской каждый день!

Маккей: Мне любопытна психология Харриса. Я изучал его личные документы, и поразился, насколько он красноречив и остроумен. Немеркнущий шарм ужасов истории кроется в двойственности. Вот она на примере Артура Харриса, который носил кличку «Мясник», но в то же время испытывал тонкие чувства. И вот двойственность на примере Дрездена. Как этот космополитичный, роскошный, изысканный и открытый ко всем город с его тягой к искусству перешел на темную сторону? Как так получилось, что этот бастион цивилизации пал перед нацизмом?

Уилсон: В вашей книге есть еще более глубокая мысль: есть еще один человек с разделенным «я» — читатель. Все мы испытываем целую гамму чувств, причем именно по той причине, что вы сказали. Вы проделали поразительную работу в архивах. Вы приводите исчерпывающие портреты: некоторые из них были людьми выдающегося блеска и таланта, а другие, можно сказать, обычные. Вот они, и вот что с ними случается: настоящий ад. И еще это книга метафор. К 1944/45 мир сошел с ума. Вот что будет, если объявить войну: огонь выйдет из-под контроля. Теперь мы знаем, никаких сомнений быть не может. Если после Первой мировой войны еще были сомнения, то после Второй уже никаких: стоит вам затеять войну, как все выйдет из-под контроля, как огонь. Посмотрите, что Тони Блэр (Tony Blair) натворил в Ираке, хотя это несопоставимый масштаб. В конце концов приходишь к мыслям школьника: «Может, всем податься в пацифисты?» Попробуйте обсудить, перечисляя в колонках доводы за и против! И придете к отрицательному ответу: потому что попадаются люди вроде Гитлера и нацистов. Поэтому этот жуткий вопрос встает снова и снова.

Маккей: Это происходит, потому что приходится спросить себя: вот ты столкнулся с Гитлером и нацистами, что ты будешь делать? Говорят, будто Харрис собирался растоптать немецкую цивилизацию, потому что видел в ней корень нацизма, а если этого не сделать, все начнется заново. Но тому вы не найдете ни единого подтверждения.

Уилсон: Но возьмите штук десять или двадцать британцев, усадите их в четырех стенах и заведите разговор на эту тему. Окажется, что восемь из десяти считают, что в немецкой душе есть что-то такое, что неизбежно приведет к Гитлеру. Я считаю, что это чушь.

Маккей: Я в общем-то тоже. Физик Фримен Дайсон (Freeman Dyson) вспоминал, как однажды попал на коктейльную вечеринку, где обсуждали нравственность бомбардировок. И вот одна вполне умная женщина заметила: «Надо было бомбить детей, это было превыше всего». Он не поверил своим ушам, а она объяснила: «Через двадцать лет из них бы выросли нацисты».

Уилсон: Хороший пример.

Маккей: Не думаю, что Харрис имел достаточное представление о культуре, которую собирался растоптать. У него Дрезден ассоциировался скорее с фарфором и пастушками — о прекрасной барочной архитектуре ему было неведомо. Замысел был в том, чтобы уничтожить боевой дух, и в этом он точно не преуспел.

Уилсон: Наоборот, боевой дух от такого лишь крепнет.

Маккей: Не могу вспомнить ни единого случая в истории, чтобы бомбежки мирных жителей сработали. Уж кто-кто, а Черчилль мог бы и догадаться. Одна из причин, почему якобы бомбили Дрезден, — чтобы режим ужаснулся своим злодеяниям и рассыпался сам собой. Но сам Черчилль сказал за пару лет до этого: даже не думайте, что наперед знаете, как отреагирует на бомбардировку гражданское население. И он оказался совершенно прав. Пример Лондонского блица еще стоял перед глазами.

Уилсон: Это тоже двойственность: мол, мы — отважный народ, нас не сломить. Мы глотаем горькие пилюли, не морщась, а когда нас бомбят, делаемся лишь сильнее. А вот немцы, они — лишь трусливые автоматы.

Маккей: Вернемся к здравому смыслу. Логических объяснений, полагаю, найдется немало, но все они сводятся к жуткому древнему инстинкту. Дрезден рисовался этаким воплощением ада. Сегодня Дрезден — один из символов тотальной войны и ее ужасов, наряду с Хиросимой и Нагасаки. Но дрезденцев волнует идея примирения, чтобы такое больше не повторилось. Я был там в прошлом году 13 февраля, и в шесть часов зазвонил колокол церкви Кройцкирхе, и на старой рыночной площади воцарилась полнейшая тишина. Затем прозвучал «Реквием по Дрездену» Рудольфа Мауэрсбергера (Rudolf Mauersberger), написанный в честь 25 тысяч жертв уже после войны. Когда он играл, у меня на глазах стояли слезы. Рядом со мной сидела пожилая женщина, и она откуда-то догадалась, что я англичанин. Она повернулась ко мне и сказала: «Это и по Ковентри тоже».

The Spectator (Великобритания): совершила ли Британия военное преступление бомбардировкой Дрездена? обновлено: 10 февраля, 2020 автором: Елена Фролова

Мотиноринг ситуации с корона-вирусом в мире на официальном сайте https://koronavirus.center

Реклама
Нажмите, чтобы поделиться новостью
Реклама
Будьте вежливы. Отправляя комментарий, Вы принимаете Условия пользования сайтом.

Текст комментария будет автоматически отправлен после авторизации

Настоятельно рекомендуем вам придерживаться вежливой формы общения, избегать любого незаконного, угрожающего, оскорбительного, непристойного или грубого обращения к другим посетителям ресурса.
Загрузка...
Реклама
Читать дальше

Советы по безопасности