Общество: Владимир Познер: «Мне очень интересно жить»

О феномене Владимира Познера говорят много и страстно – и пре­данные почитатели его таланта, и ярые недоброжелатели. Одни безмерно его любят, другие – остро реагируют на каждое высказы­вание. Но те и другие неизменно сходятся в своём неравнодушии к личности известного тележурна­листа. Владимиру Познеру сегодня 85, а живёт он так, как многие не рискнут в свои 30, – занимается большим теннисом, ведёт свою авторскую программу на Первом, выпускает по две книги в год и, самое главное, не боится говорить и писать то, что думает.

– Владимир Владимирович, пока мы в течение нескольких месяцев договаривались с вами об интервью и я готовила вопросы о книге «Немецкая тетрадь», кото­рая вышла весной этого года, вы написали ещё одну книгу – «Испан­ская тетрадь». Вы ведёте жизнь на очень высокой скорости. Как вам это удаётся? Откуда находите на всё силы и волю?

– Я об этом не задумываюсь, жизнь идёт и идёт. Мне кажется, чем боль­ше ты делаешь, тем больше успева­ешь. Когда-то я работал литературным секретарём у Самуила Яковлевича Мар­шака. Он говорил, что он очень ленивый человек и что именно ленивый успева­ет больше, потому что понимает, что он ленивый. А вообще, мне очень интерес­но, интересно жить. Появляются новые идеи, и хочется их реализовывать.

– А что вас приводит в ресурсное состояние? Когда вы понимаете, что сегодня надо что-то такое сде­лать, чтобы включиться.

– Мне каждое утро надо себе гово­рить: я должен сделать это и то. Вчера, например, я должен был быть в Уфе, и я был в Уфе. На сегодня у меня было запланировано четыре дела, в том числе и вы. Я всё это записываю.

– То есть вы чётко планируете каждый свой день?

– А как иначе?

– Ну, люди по-разному живут…

– Да, я это знаю, но у меня столько дел, что если не планировать, то нужно отказываться от всего.

– А в большой теннис вы до сих пор играете?

– Три раза в неделю. Завтра вот буду играть.

– Вернёмся к вашим новым кни­гам – «Немецкая тетрадь» и «Испан­ская тетрадь». Эти книги вышли в одной серии, но, на мой взгляд, получились абсолютно разными. В «Немецкой тетради» вы не скры­ваете свою ненависть к Германии и немцам, и это настроение пере­даётся читателю. Эссе об Испании другие – более яркие, позитивные, что ли. Но там вы всё время срав­ниваете Испанию и Россию и зача­стую приводите довольно резкие, критические высказывания отно­сительно России и русских. Объ­ясните, почему вы решили таким образом построить своё повество­вание. Не боитесь, что вас снова будут обвинять в русофобии?

– Я этого совершенно не боюсь, мне это безразлично, потому что я знаю, что это неправда. Пускай говорят те, кто говорит – господин Певцов или ещё кто-то. Меня это мало волнует. А касательно написания книг я при­держиваюсь мнения Толстого, который говорил: «Если можешь не писать – не пиши». В этом он был абсолютно прав. И я не собирался этого делать, но вот в чём дело. Я очень люблю фотогра­фировать, поэтому, когда мы с Ива­ном Ургантом снимали фильмы о раз­ных странах, я брал интервью у людей для этих фильмов и просил разре­шения сделать портрет. Так у меня собралось довольно большое количе­ство снимков. Однажды я их просма­тривал и – это получилось совершен­но случайно – глядя на одну из этих фотографий, я задумался и вспомнил, что этот человек говорил. Потом стал размышлять об этом и решил, что будет любопытно написать книжку, где напечатана фотография человека, то, что он сказал и то, что я по этому поводу думаю. Но я с вами совершен­но не согласен, что в книге «Немецкая тетрадь» чувствуется ненависть к Гер­мании. К фашистской Германии – да, конечно, к нацизму, нацистам – без­условно. Но сказать, что я ненавижу Германию? Нет, это не так.

– Я скорее нелюбовь имела в виду.

– Это да. Не «люблю», но не то, что «не люблю», понимаете, это разные вещи. Так родилась эта книга. Потом я подумал, а что если сделать такую серию: Германия, Испания. Дальше будет Англия и, скорее всего, Израиль или Япония, всего четыре книжки.

– То есть сравнение Испании с Россией – это случайность?

– Для меня это было очевидно, столь­ко всего общего между этими странами! И та и другая – край Европы, там запад­ный край, а тут – восточный. И та и дру­гая находились долго под чужим влия­нием – восемьсот лет мавров, триста лет татар. И та и другая имели ужасающих правителей в лице Филиппа II и Ива­на Грозного. Позже обе страны имели диктаторов – Франко и Сталина. До сих пор в обеих странах люди продолжают делить друг друга на красных и белых. В России чуть меньше, но тем не менее. Я решил, что будет интересно об этом написать, но не думал заранее о том, как писать. Это получилось само собой, никакого плана нет и не могло быть.

– Тем не менее вас регулярно обвиняют в том, что вы русофоб и иностранный агент. Вы предпо­читаете не отвечать на подобные обвинения – потому что считаете их глупостью? Или вас в принципе мало интересует, что о вас говорят?

– Я не отвечаю по нескольким при­чинам. Первая, хоть это может звучать высокомерно, – на глупости я не счи­таю нужным отвечать. Почему я дол­жен оправдываться, что я не верблюд? Журналист, публичный человек, коим я являюсь, всегда имеет врагов. Мне очень близко то, что сказал в своё вре­мя Сирано де Бержерак: «Под взглядами врагов я хожу прямее». Я горжусь неко­торыми своими врагами, я рад, что они мои враги. А вторая причина заключа­ется в том, что я никого ни в чём не хочу переубеждать. Если кому-то хочется со мной поговорить – это другое дело. Недавно у нас были публичные дебаты с главным раввином России Берл Лаза­ром по поводу веры. Получилось очень интересно для зрителей, но не для Берл Лазара. Потому что есть такая способ­ность, как умение вести дебаты. Это не его чашка чая, он здесь оказался доволь­но беспомощным. Моя позиция заклю­чается в следующем: если вы хотите знать, почему я неверующий, то я готов об этом говорить. Если же вы меня обви­няете в том, что я безбожник, то я отка­зываюсь на это отвечать. Это неинтерес­но, скучно, это потеря времени, а у меня его все меньше и меньше, всё-таки мне много лет. Когда меня обвиняют в том, что я русофоб – слушайте, я столь­ко лет защищал Россию – советскую и нынешнюю, что я не считаю нужным кому-то доказывать, что я люблю эту страну и поэтому очень остро реагирую на то, что не в порядке. Я считаю, что патриотизм заключается прежде всего в неприятии того, что плохо для страны, а не в том, чтобы размахивать флагом и кричать «Россия – вперёд!»

– А Дмитрию Певцову вы так и не ответили?

– Нет, конечно.

– И раз уж мы затронули тему атеизма. Вы никогда не скрывали того, что вы атеист. Но в телепе­редаче «Вечерний Ургант» весной этого года сказали, что не исклю­чаете возможность того, что може­те изменить своё мнение. Во-пер­вых, почему вы так сказали?

– Потому что понимаю – никто не знает, что может произойти у него вну­три при стечении определённых обстоя­тельств. Я не думаю, что это случится. Я почти на сто процентов уверен, но не на сто (улыбается).

– А во-вторых, мне всегда хоте­лось задать вам только один вопрос. Если вы не верите в Бога, как объясняете себе устройство этого мира и такие его проявления, как вещие сны, интуицию, судьбо­носные встречи? Наверняка у вас в жизни их было немало?

– Никак. Что такое интуиция? У одного есть, а у другого нет. У жен­щин интуиция всегда лучше развита, чем у мужчин. Так устроены женщины, объяснить это я не могу. Для меня самое таинственное, что имеет место, – это мозг. Но никто и никогда не разгадает его загадку, в этом я уверен. Но объяс­нить это Господом? А при чём тут Гос­подь?!

– Бог не в религиозном понима­нии, а как высший закон мирозда­ния, единая энергия…

– Это можно называть как угодно – высший разум и прочее. Я не возражаю, пожалуйста, но я же говорю о религии. А как я объясняю Вселенную? Да никак. Поражаюсь, восхищаюсь... Например, я убеждён, что никто не может предста­вить себе бесконечность – то есть потом всё равно есть ещё что-то? Но объяснять это так, что в шесть дней это создал какой-то дяденька или тётенька… Пото­му что Бог может быть и женщиной.

– А вам бы хотелось, чтобы это было так?

– Да, конечно (улыбается). У меня был спор с одним кардиналом, чле­ном римской курии, который сказал: «Видите ли, есть две истины – науч­ная и религиозная. И они не сходят­ся». Я ответил: «Ваше преосвященство, я с вами согласен». Так оно и есть. Но самое главное – я никого не пытаюсь переубедить. И никогда не говорю об этом, если меня не спрашивают.

– Поговорим о литературе. Вы читаете современную русскую про­зу?

– Нельзя сказать, что я за ней сле­жу. Если мне говорят, что есть такая-то интересная книга, то я её прочту. Мне понравились, например, некоторые книжки Водолазкина. А так... сейчас я не вижу ни одного крупного русского писателя.

– А Прилепин?

– Он талантливый писатель, но я настолько с ним не согласен, что – нет.

– Вы любите классику. Недав­но я читала автобиографию Вла­димира Набокова «Другие берега». И была удивлена, заметив много схожих моментов с вашей биогра­фией. Он не только ваш тёзка. Смо­трите: он зарабатывал переводами, знал с раннего детства три язы­ка (русский, английский и фран­цузский), играл профессионально в теннис и даже преподавал теннис, обожал Биарриц, а в книге «Другие берега» тоже достаточно откровен­но выражает свою нелюбовь к Гер­мании («чужой и ненавистный Бер­лин»). Вы сами отмечали когда-ни­будь своё сходство с Набоковым?

– Да, конечно, я это всё знаю. Думаю, что как «человеки» мы очень разные. Но так как я не имел счастья с ним встре­чаться и разговаривать, то не могу это утверждать. Судьба у нас действительно во многом схожая – любовь к Биаррицу, нелюбовь к Берлину, знание трёх язы­ков, правда, приобрели мы их по-разно­му. Набоков, конечно, блестящий писа­тель, поразительный стилист, я ему не чета. Наверное, я прочитал всё, что он написал.

– А любимое что-то есть?

Его «Лолита» – поразительный роман. Многие говорят, что это эротическая книга, но не в этом же дело. Это траги­ческая, глубоко трагическая вещь. Я её перечитывал несколько раз. Ещё мне нравится его книга «Бледный огонь» – не знаю, переведена ли она на русский. «Аду» я очень люблю, «Защиту Лужина».

– Вы на английском его читали?

– То, что он написал на англий­ском, – да. Вы знаете, ни один пере­вод, какой бы он ни был, не может полностью передать запах оригинала. О поэзии я вообще молчу. Пастернак, например, настолько сильный поэт, что в его переводе стихи Шекспи­ра получаются стихами Пастернака, а вовсе не Шекспира. Язык дикту­ет многое, национальный характер выражается в языке. То, что многие тексты я могу читать в оригинале, – это огромный подарок.

– Вы говорили как-то, что не пользуетесь интернетом. А каким образом вы получаете информа­цию о том, что происходит в мире?

– Я подписан на целый ряд газет и журналов в интернете – это очень удобно. Читаю кое-что американское, кое-что английское, кое-что француз­ское. Ну и русское, конечно. Но когда в интернете имярек пишет свои сообра­жения – это не информация, это уже из другой области.

– В одном интервью вы сказа­ли, что совсем не смотрите «Ютуб» и блогеров.

– Не смотрю, но хочу сделать малень­кую поправку. Если мне советуют кого-то – я могу посмотреть, мне любо­пытно, но пока не нашёл тех, кого мне хотелось бы читать или смотреть регу­лярно.

– Не боитесь, что, не исполь­зуя должным образом социаль­ные сети, вы, как журналист, в какой-то момент можете упустить нечто важное? Не уловить, так ска­зать, нерв современности?

– Может быть, но надеюсь, что нет. Та популярность, которая у меня есть, пойдёт на нет, и я очень быстро это пойму.

– И тогда начнёте читать?

– Не знаю.

– Ваши социальные сети вы ведёте сами?

– Нет, у меня есть сайт, который ведёт администратор. Я иногда туда что-то пишу, потом это попадает в «Инста­грам», но это всё не я веду. Недавно мне сказали, что у меня в «Инстаграме» око­ло миллиона подписчиков.

– Вы также говорили, что, на ваш взгляд, блогеры не являются журналистами, поскольку у них нет редактора, они не несут ни за что ответственность.

– Да, блогер в основном занимается тем, что высказывает свою точку зре­ния. А это не журналистика.

– Но есть же на «Ютубе» талант­ливые интервьюеры…

– Если вы говорите, то, наверное, есть.

– Вы сами так говорили каса­тельно того же Дудя. Ксения Собчак сейчас ведёт там своё шоу.

– Мне кажется, на сегодняшний день – и я говорю об этом без радо­сти – Дудь стал менее интересен. Ксе­ния Собчак – она вообще талантливая, но, понимаете, чтобы по-настоящему преуспеть в чём-то, надо этому отда­ваться целиком. Нельзя одновремен­но делать и то, и это, и в кино сыграть, и ещё где-то. На мой взгляд, Ксения Анатольевна перестала расти.

– И всё же. Если взять тех бло­геров, пусть их единицы, которые делают качественный контент на «Ютубе». Они могут приглашать любых гостей, задавать им пря­мые, самые неудобные вопросы и в этом будут гораздо свободнее и честнее, чем те журналисты, которые сильно ограничены цензу­рой. В связи с этим не выполняют ли такие блогеры в большей степе­ни задачи журналистики?

– В моём случае (а я предпочитаю говорить о себе) цензура заключается в том, что есть определённое количество конкретных людей, которых я не могу пригласить в свою программу, потому что Первый канал не желает, чтобы они появлялись на экране. Скорее даже не Первый канал, а Кремль. Их немного, но они есть, и они мне интересны. Они – ньюсмейкеры, и публика имеет право знать, о чём они говорят. Но существует мнение генерального директора Перво­го канала, и с этим мнением мне прихо­дится считаться. Но, знаете, это повсю­ду. Да, в «Ютубе» этого нет. Означает ли это, что блогеры честнее? Вовсе нет. Честность тут ни при чём. Они – блоге­ры, это да, но не журналисты. У них есть определённые преимущества, но у меня есть другие. Если Первый канал скажет, что моя программа им не нужна, то куда я пойду? На Второй канал и НТВ я точно не пойду. На «Дождь»? Может быть. Как говорят американцы: я перейду этот мост, когда я к нему подойду.

– В книге «Испанская тетрадь» вы сказали: «Журналистика сего­дня поражена самоцензурой – и не только в России». Насколько вы в данный момент времени подвер­жены самоцензуре? Она ведь все­гда сопряжена со страхом?

– Это сопряжено с опасениями, а может быть, и со страхом. Я вообще-то ничего не боюсь. Нет, я боюсь акул, очень даже. Самоцензура обычно сопровожда­ется примерно следующими соображе­ниями: если меня уволят, то как будет жить моя семья? У меня нет таких мыс­лей, потому что моя семья будет в пол­ном порядке и без меня. Кроме того, за все эти годы я заработал достаточно денег и не боюсь остаться без работы. Но у меня есть жена, она крупный промоу­тер. И у меня может возникнуть мысль, что если я скажу что-то не то, это может сказаться на ней. Но так устроена жизнь. Опять же это не сугубо российское, а общее явление. Самоцензура, о кото­рой я упоминаю в книге, связана со страхом по политическим соображени­ям, и этого в нашей стране очень много.

– Вы учились на биолого-поч­венном факультете МГУ, ещё в процессе учёбы поняли, что это не ваше, и по окончании институ­та сменили сферу деятельности, несмотря на то что близкие вас не поддерживали. Позже вы оценива­ли этот поступок как один из самых главных в жизни. Сейчас очень много людей, кому 30–40 лет, тех, кто задаётся вопросом, как сме­нить профессию и выбрать дело по душе. Казалось бы, время измени­лось, вокруг уйма возможностей, а найти себя всё равно трудно. Если бы вы давали совет своему дру­гу, который оказался в подобной ситуации, что бы вы ему сказали?

– Вы знаете, давать советы в таких случаях – это брать на себя большую ответственность, потому что ты не можешь влезть в шкуру другого чело­века. Когда я отказался от биологии, то не понимал, куда иду. Мне надо было кушать, у меня были жена и ребёнок. Тогда я стал зарабатывать переводами научной, медицинской, биологической литературы, хоть, признаться, терпеть это не мог. Через два с половиной года работы у Самуила Яковлевича я осо­знал, что не буду переводчиком, но абсолютно не понимал, что буду делать дальше. Вдруг мне позвонил мой прия­тель и сообщил, что создаётся Агент­ство печати «Новости» и туда набирают людей со знанием языков. Мне пред­ложили попробовать, и я согласился. Поэтому то, что я стал журналистом, по сути, случайность. А вообще я придер­живаюсь того убеждения, что если ты будешь настойчив, то добьёшься своего. Это не просто, но непременно случится. Главное знать, чего хочешь.

– А если знаешь?

– Тогда добивайся. А как по-другому?

– А в предназначение вы верите? В то, что один рождается с талан­том художника, другой – писателя, а третий – с коммерческой жилкой?

– Да, я считаю, что каждый человек рождается с определённым даром, но не подозревает об этом. Только у единиц он проявляется очень рано. Если человек так и не смог понять, для чего он родил­ся, – это большая трагедия. Есть такая замечательная история. В четырнадца­том веке во Франции, в городе Шартр, строили самый красивый в мире собор. Один журналист гулял по стройпло­щадке, увидел человека, который нёс бревно, и спросил его: «Скажите, а что вы делаете?» Тот ответил: «Я несу брев­но». Второй с тачкой перевозил кирпи­чи. «А вы что делаете?» – «Я перевожу кирпичи». Третий разбивал молотком камни. «А вы что делаете?» – «Я раз­биваю камни». Четвёртый убирал строительный мусор. «А вы что делае­те?» – «Я строю собор в Шартре». Вот, собственно, и весь ответ. Есть такая замечательная книга «Работа». Это кни­га – интервью с людьми разных про­фессий об их работе. Так, председатель правления крупнейшей корпорации рассказывал в ней о том, как он нена­видел свою работу, как мечтал уйти на пенсию. А другой, водитель автобуса, говорил, как он классно водит автобус и что лучше него никто этого не делает.

– Вы не верите в судьбу, но вери­те в удачу. А удача – это исключи­тельно везение или результат тру­да? Или, как в той знаменитой пес­не, – награда за смелость?

– По-моему, удача – это синоним везения, так уж сложилось. И, кстати говоря, без удачи ничего не получает­ся. Но, говорят, сильному везёт. А силь­ный – это кто? Тот, который добивается. Поэтому за упорство и упрямство в том числе. Я, например, очень упрямый человек и очень терпеливый.

– Терпение – ваша главная сила?

– Да, я ведь очень долго терпел. Меня не пускали на экран, 29 лет я был невы­ездным, но я терпел. Я появился на экране, когда мне было 52 года, многие в это время уже думают о пенсии.

– А рефлексию вы когда-то назвали своим главным недостат­ком.

– Да. С другой стороны, если спро­сить меня, хотел бы я не рефлексиро­вать? Я бы ответил – нет. Но это мучи­тельная вещь, сопровождающаяся постоянными сомнениями. Причём даже если все про тебя говорят: «Ух, как здорово!» – я могу про себя думать: «Они преувеличивают».

– Часто вас посещают такие мысли?

– Да. Касательно всего, что я делаю.

– А бывает, что хвалите себя?

– Очень редко. Знаете, я вот похва­лил себя за «Испанскую тетрадь». Мне она очень понравилась. Но это редкий случай. Я понимаю, что я умный чело­век, но я очень сомневаюсь в себе – сомнения у меня постоянные, и в этом смысле мне очень помогает моя жена, которая умеет успокоить.

– Вы общаетесь с большим коли­чеством успешных, знаменитых людей. Можете назвать три каче­ства, которые помогают добиться успеха (под успехом здесь я имею в виду самореализацию, возмож­ность заниматься тем, что нравит­ся, в том числе умение монетизи­ровать свои таланты)?

– Я не считаю, что монетизация – это есть цель. Ты можешь жить в очень тяжёлых обстоятельствах, но при этом всё равно создавать нечто прекрасное. Ван Гог умер в нищете, но Ван Гог – это Ван Гог, и он будет вечный. Так что не обязательно монетизировать. А каче­ства – я думаю, воля имеет огром­ное значение, наличие таланта, само собой, любовь к тому, что делаешь, даже страсть. И умение держать удар.

– Недавно вы ездили в Екатерин­бург и там взяли интервью у Вален­тина Юмашева. Темой интервью были события теперь уже двадца­тилетней давности, а именно выбор Борисом Ельциным кандидатуры Владимира Путина в качестве сво­его преемника. Можете рассказать, какие впечатления у вас остались от этого разговора – вы были удо­влетворены им? И почему всё-таки Путин?

– Смотрите. Примерно полгода назад Татьяна Юмашева, жена Валентина Юмашева, сообщила мне, что в ноя­бре Ельцин-центр планирует прове­сти мероприятие, посвящённое дню, когда Борис Ельцин ушёл в отставку. Она предложила мне взять интервью у Валентина. Поскольку это было их предложение, то это немного меняло тональность разговора. Поэтому я не очень наседал на моего собеседника. И, в общем, да, я понял, почему Путин. Потому что такие люди, как Чубайс и Кудрин, которые знали Путина по Питеру, говорили Ельцину и Юмаше­ву, что он очень толковый человек, что его надо привезти в Москву. Соответ­ственно, я понял, как он попал в Москву к Юмашеву, который тогда возглавлял Администрацию президента. В свою очередь, Юмашев видел, что он рабо­тал лучше всех, был очень исполнитель­ным. В определённый момент Владимир Путин сказал, что больше не хочет зани­мать эту должность, и тогда его сделали первым заместителем. До этого Ельцин его никогда не видел. А тут первый заме­ститель – раз в неделю встреча с пре­зидентом, и он стал нравиться. Я пони­маю, как это произошло – абсолютно логично и понятно, тут нет чего-то таин­ственного. Он просто произвёл то самое впечатление. Но если бы я пригласил Юмашева в свою программу, то постро­ил бы разговор по-другому.

– Вы планируете это сделать?

– Уже нет. Более того, Первый канал не захотел показывать и эту нашу встре­чу в Екатеринбурге.

– Владимир Владимирович, в конце не могу не затронуть тему путешествий. Вы много ездите по России и миру, снимаете фильмы о разных странах, пишете кни­ги. Если бы на завтра объявили железный занавес и у вас была воз­можность сегодня посетить любое место на земле, что бы это было?

– Есть два города, которые я очень сильно люблю, они связаны с моим детством и юностью – это Нью-Йорк и Париж. И если бы мне сказали, что ты можешь увидеть только одно место и на этом жизнь закончится, я бы очень дол­го и мучительно думал. Нью-Йорк или Париж? Меня иногда в шутку спраши­вают: «Кто вы?» Я говорю: «Да я то ли парижанин из Нью-Йорка, то ли нью- йорковец из Парижа» (смеётся).

Беседу вела Диана Дельмухаметова

Владимир Познер: «Мне очень интересно жить» обновлено: 15 января, 2020 автором: Eye_Candy
Нажмите, чтобы поделиться новостью
Будьте вежливы. Отправляя комментарий, Вы принимаете Условия пользования сайтом.

Текст комментария будет автоматически отправлен после авторизации

Настоятельно рекомендуем вам придерживаться вежливой формы общения, избегать любого незаконного, угрожающего, оскорбительного, непристойного или грубого обращения к другим посетителям ресурса.
Загрузка...
Реклама
Загрузка...
Читать дальше