Общество: «Всегда был вне этой системы»: откровения певца-«хулигана» Михаила Звездинского

«Галина Брежнева садилась с бокалом в руках на ковер и подпевала мне: «Очаро-о-о-ована, околдо-о-о-вана…»

Загрузка...

«Околдована, очарована…» — эта песня про меня. Ну и про вас, если вы женщина, конечно, тоже. А если мужчина, то «не падайте духом, поручик Голицын!» А! Вы — корнет Оболенский? Тогда «седлайте коня!»

Надо быть очень талантливым человеком, чтобы написать произведения, на которые откликается сердце. Михаилу Звездинскому это удалось. Он начинатель отдельного жанра в искусстве — любимого в России белогвардейского романса. А также автор баллады «Сгорая, плачут свечи», и, конечно, против воли так и поется: «…с ветром в поле когда-то повенчана».

А еще Михаил Звездинский — человек, который первый организовал ночные клубы в СССР, где гуляли и цеховики, и артисты, и поэты, и манекенщицы. Бывала там сама Галина Брежнева со своими кавалерами. Если добавить к этому, что Звездинский — дворянской крови, потомственный каторжанин, а жена его Нона — декабристка, то портрет любимца публики станет более ярким.

О себе, о времени, о белогвардейщине, о шестнадцати годах лагерей за антисоветчину, о том, как «оплавляются свечи на старинный паркет» благодаря Высоцкому, а Пугачева не поет перед грузинскими князьями, и прочих перипетиях судьбы Михаил Звездинский откровенно, как никогда, рассказал «МК».

a8c625f04506f20bca61ec55d6dd04e0.jpg

фото: Из личного архива

— Михаил, вы по происхождению потомственный офицер?

— Я по происхождению музыкант, а вот по судьбе — потомственный каторжанин. Мой дед — кадровый офицер, полковник инженерных войск царской армии, участвовавший в Брусиловском прорыве. В 17-м принял революцию. Долгие годы он работал военспецом в ведомстве Орджоникидзе, занимался тяжелой промышленностью. А в 37-м был арестован. Подвело дворянское происхождение. Во время обыска молодой ГПУшник обнаружил его письма к своей жене, которые дед неизменно подписывал: «Целую нежно Ваши ручки, всегда влюбленный в Вас Поручик», ведь в мою бабушку он влюбился еще в юнкерском училище, они всю жизнь боготворили друг друга. Оттуда-то, кстати, и взялся в моей жизни «поручик». Ну а представитель органов тогда заявил: «В Красной Армии поручиков нет!» И в 38-м деда расстреляли.

Отец мой воевал еще в Испании, прошел всю Великую Отечественную. В один из дней эшелон, в котором он ехал, разбомбили немцы. Плен, а затем побег закончились стандартным сценарием: штрафбат и сталинские лагеря, откуда он не вернулся.

— Ваша мама воспитывала вас в духе памяти о традициях вашего рода?

— Воспитывала меня бабушка. Мама тоже хлебнула от горькой участи узницы. Была она скромной чертежницей проектного бюро Туполева и оказалась сослана в Павлодар по нелепому обвинению в выдаче каких-то секретных сведений. Потом маму освободили по амнистии, и она снова начала с утра до ночи строить советскую власть. Я ее видел только по воскресеньям. А вот бабушка моя была выпускницей Смольного института. Я очень многим ей обязан. Благодаря бабушке уже в четыре года я научился читать, в пять лет свободно писал. В раннем возрасте читал Булгакова — «Бег», «Белую гвардию» в самиздате — и Бунина. А по вечерам бабушка рассказывала мне историю своей необыкновенной любви и читала чудом сохранившиеся письма деда с фронта. Пожалуй, именно тогда в моем подсознании и зародилась тема белой гвардии.

— С какого момента началось ваше сопротивление советской системе?

— Я всегда был вне этой системы. Я даже не был ни октябренком, ни пионером. «Меня принимают в пионеры, дружина носит имя Павлика Морозова», — радостно сообщил я однажды бабушке, прибежав из школы. И услышал в ответ: «Не дай Бог, тот мальчик — исчадие ада. Он предал своего отца». И, вы будете смеяться, Бог не дал. На следующий день, играя с ребятами в снежки, я случайно залепил директору школы в глаз. Естественно, ни в какие пионеры меня не приняли.

Я был хулиган, за что меня не раз исключали из школы. Зато в 14 лет я уже зарабатывал деньги — играл на танцах. Затем поступил в музыкальное училище, где учился по классу ударных инструментов. И в 18 аккомпанировал почти всем звездам того времени: Майе Кристалинской, Марку Бернесу, Гелене Великановой… Потом начал исполнять свои песни в кафе «Аэлита», которое располагалось в Оружейном переулке.

— Оттуда пошли ваши знаменитые «ночники» — концерты в ресторанах?

— Начиналось все там. Мы играли джаз, тогда было очень сильное увлечение этим жанром. И там собиралась вся столичная богема, выступали шестидесятники: Вознесенский, Евтушенко, Рождественский, Окуджава, Галич, Белла Ахмадулина. Была полная демократия: стоял микрофон, если ты поэт, композитор — выходи, читай, пой. И я пел там «Очарована, околдована», «Свечи», «Поручик Голицын»… Но напрасно мы радовались, хрущевская «оттепель» резко закончилась бульдозерной выставкой, и людей начали сажать за инакомыслие. А в «Поручике» в классическом варианте есть такие строчки: «Ведь завтра под утро на красную сволочь развернутой лавой пойдет эскадрон…», «За павших друзей, за поруганный кров наш за все комиссарам отплатим сполна…» и еще несколько подобных. В итоге меня подставила подружка, которая работала на КГБ. Хорошенькая! Так обожала джаз! Ну и позвала раз в гости попеть… Сели в машину, за рулем сидел ее брат, отъехали полкилометра — и свисток. Все из машины прыснули, а я остался. Патрульные заявили, что машина в розыске, в багажнике краденые вещи… Сколько я ни объяснял, что оказался там, на заднем сиденье, с гитарой, случайно, — все бесполезно. Полгода просидел под следствием в «Матросской Тишине» и получил два года условно. Так впервые мне объяснили, что я не то пою.

— Шестидесятники считали своим?

— Да, очень меня любили. Помню, в 72-м году я работал в Абхазии художественным руководителем московского варьете, а музыкальным руководителем был Пресняков-старший. А маленький Вовик бегал по залу, и ему, мальчику-красавчику с кудряшками, давали по 50, по 100 рублей, чтобы отнес в оркестр. Там пела его мама — Лена Преснякова. И приехал тогда в Абхазию Евтушенко на какой-то там симпозиум. Я его познакомил с нашим хореографом, она такая яркая была. Мы каждый вечер где-то вместе ужинали, и он мне несколько раз говорил: «После «Поручика Голицына» и «Очарована, околдована» ты можешь уже больше ничего не писать. Ты этими балладами сказал свое слово и в поэзии, и в музыке». Но я не послушал и написал еще несколько сотен песен, романсов, баллад.


277b128329a749ec4d057f9b90109722.jpg

— И сколько при этом вы провели ремени в местах не столь отдаленных?

— В общей сложности 16 лет. Cледующий срок я отмотал уже на строгом режиме. Дело было в армии. Сперва я служил в армейском ансамбле в Томске, но, поскольку не отличался дисциплиной, был отправлен для исправления в стройроту. И вот там я получаю телеграмму: «У мамы инфаркт, она при смерти». Я — к начальству, а оно ни в какую: «Не отпустим, и все!» Я сцепился с капитаном. А потом ушел из части. Продал свою очень дорогую английскую ударную установку «Премьер» и на перекладных добрался до Москвы, нашел врачей, достал дорогие лекарства и выходил мать. Слава богу, она жила потом еще очень долго. А меня по возвращении арестовали за «самовольное оставление воинской части с нанесением оскорбления старшему офицеру». И в итоге я получил пять лет строгого режима, которые и провел на лесоповале, в тайге Краслага. Но основной срок я получил позже — за «организацию ночных банкетов во внеурочное время с извлечением дохода» и, главное, за «антисоветскую пропаганду», это было уже в 80-м году. А если бы мое творчество не нравилось Галине Брежневой, расстреляли бы…

— Галина Брежнева была вашей поклонницей? Как вы познакомились?

— В 1969 году открылся ресторан «Сатурн» на улице Кирова, я из него сделал первый «ночной клуб» в СССР. Приходили после 23.00 люди со служебного входа и при плотно задернутых шторах кутили до утра. Работало кабаре, гости играли в карты на бешеные деньги, которые лежали на столах горками. Там я и познакомился с Галей Брежневой, нас свела ее подруга Энесса — очень известная в «золотом» тусовочном мире модель. Мы обменялись телефонами, и она начала приходить. И позже, в 70-е, когда я открывал рестораны «Архангельское», «Русь», «Сосновый бор», «Старый замок», «Иверия», она там тоже бывала. Приезжала с охранниками, те оставались в машине, Галя их не пускала в зал, где у нее были свои столики. Она тогда переживала любовь с Игорем Кио, это были настоящие чувства, хотя Игорь был намного младше ее. Тогда по распоряжению Гали в выходной день открыли загс и расписали их, и они уехали в Сочи гулять. Но доложили Брежневу, он приказал брак расторгнуть. Галя сама мне об этом рассказывала, плакала… Ее скоропалительный брак с Кио разрушили беспощадно: Игоря отправили куда-то в Новосибирский цирк, а ее посадили под домашний арест. Потом у нее был роман с Лиепой, и мы ходили в Большой театр.

Галя много хороших дел сделала, а по жизни богемная была женщина.

— Вы бывали у нее дома?

— Да, в доме на Малой Бронной она занимала целый десятый этаж. Любила накрыть стол, сама пила перцовку, мне наливала мартини. Потом я брал в руки гитару и пел, а она сидела на пушистом ковре с бокалом в руке и подпевала мне: «Очаро-о-ована, околдо-о-ована». А однажды зашел ее тогдашний очередной муж — 1-й зам Щелокова, а она ему говорит: «Слышь, ты, генерал, возьми стакан и стоя выпей за Мишенькино здоровье. У него искра божья, а ты у меня — «енерал». И тот пил, хотя желваки у него просто ходили ходуном. Мне это было неприятно, я ее спросил: «Зачем так?» А она ответила, дескать, пусть он знает свое место. Когда меня арестовали в последний раз, целый месяц не предъявляли обвинительного заключения, ждали: вдруг Галя позвонит? Но она не позвонила: как раз тогда на полгода ушла в запой.

— Кто еще из знаковых персон гулял на ваших ночных тусовках?

— Цеховики, фарцовщики, валютчики. Я хорошо знал преступный мир, с кого-то не брал деньги за вход, а он сначала стоил 50 рублей, потом 100, 200 и, наконец, 500.

— Кто из звезд у вас тогда работал?

— Многие, но переодически. Кузьмин, Барыкин, Мазаев, Градский, Буйнов. Долина у меня работала долго, примерно год, она приехала из Одессы, пела джаз. В «Старом замке» работала. Все звезды тех времен у меня выступали и хорошо зарабатывали — по тысяче за вечер. Саша Серов работал. Как-то они с Игорем Крутым пришли ко мне в Ялте, у меня кончились деньги, и я сделал «ночник», чтобы тысяч 10 подзаработать. Я им столик накрыл, они сидят в уголочке, а рядом женщины все в бриллиантах, и деньги грузины кидают пачками. Они сидели, открыв рот, тогда же 5 рублей за песню для музыканта были большие деньги, а уж если 10! Позже Долина Серова ко мне привела уже работать.

— А Крутой и Пугачева выступали?

— Крутой — нет. Пугачева приезжала погулять и иногда выходила спеть пару песенок в стиле рок-н-ролл. У нее тогда был роман с Леней Гариным, я всегда наказывал, чтобы для них накрыли отдельный стол со всяческими яствами. Денег, разумеется, никто с них не брал. Однажды гулял у нас один грузинский князь, подзывает меня, дает пачку денег — 5 тысяч пятидесятирублевками: «Пусть Аллочка споет!» Я принес ей, объяснил ситуацию. А она в тот момент только выиграла «Сопот» и «Золотой Орфей», это был 76-й год, но была еще очень небогата. Как сейчас помню, пришла в курточке на искусственном меху и в каком-то зелененьком платьице… В общем, деньги ей были нужны. Но она говорит: «Нет! Передай, что я с князьями не знакомлюсь, я — Пугачева, и фамилия у меня бунтарская!» Я дал возврат, чему там были очень удивлены.

А в 76-м году произошел такой забавный случай: был такой ресторан в Одинцове — «Греми», назывался так в честь коньяка, так Алла настояла, чтобы его (неофициально, конечно) переименовали в «Арлекино» в ее честь. И Татьяна Иванова, художница, сделала портрет Аллы, где та выходит в своем знаменитом балахоне на сцену. Антонов и Крамаров повесили его на стену.

— Кто еще из бомонда бывал у вас?

— Приезжали Ира Алферова с Сашей Абдуловым, Валя Смирнитский, Боря Хмельницкий, Высоцкий. Мы дружили с Володей где-то с середины 60-х, он мне часто пенял, что я избегаю острых тем, говорил: «…витаешь в облаках: аксельбанты, эполеты». А я ему отвечал: «У меня в жизни были свои пятилетки — в лагерях строгого режима». И вот однажды он приходит ко мне на день рождения, приносит в подарок лист бумаги, на котором написано: «Оплавляются свечи на старинный паркет. Дождь стекает на плечи серебром эполет…» Это были стихи для меня. Я написал музыку, получился красивый романс.

— Когда и за что вы получили последний, самый большой срок?

— Это был 80-й год. Шла подготовка к Олимпиаде, Москву чистили от неугодных элементов. Меня предупреждали, что надо сидеть тихо, но приехали мои подруги, модели, манекенщицы, целая компания на 10 машинах, и уговорили сделать им “ночник” на 8 Марта. Сказали: «Мишенька, ну это же наш праздник!» И вот мы сняли ресторан «Азов» на Крымском проспекте и всю ночь, с 8 на 9 марта, гуляли, а в 9 утра начался захват. Такие маски-шоу! Я был на втором этаже, на эстраде, в карденовской «тройке»… И вдруг вышибают двери, врываются: «Наркотики, оружие на стол!» Ну, у кого что было — сбросили под столы, потом всех арестовали, подогнали автобусы, привезли на Петровку… 300 человек в соболях, в норках, в бриллиантах слонялись по коридорам, их по очереди допрашивали: «А вы платили за вход? А звучали песни, где были строчки про «красную сволочь?» Нашлось несколько человек, кто показал, что Звездинский — очень богатый человек, что вход стоил двести рублей с человека…

Потом всех задержанных отпустили, а меня оставили. В ходе следствия меня допрашивал генерал по особо важным делам.Например, их интересовал один бизнесмен Шалва, очень хотели его посадить. А на моих «ночниках» он любил музыкантам дать тысчонку — тогда это были огромные деньги! — чтобы они пели «Боже, царя храни!». Сам поднимался с бокалом шампанского в руках и говорил гостям: «Давайте выпьем за государя-императора!» Вот генералу тому очень хотелось, чтобы я это подтвердил. Обещал, что освободят за это прямо в зале суда. А я говорил: «Нет, не помню такого…» И генерал тогда сказал мне: «Мы тебя отправим туда, где телята Макара съели!» Следствие закончилось, на суде прокурор просил 14 лет, дали 12, обвинение — антисоветская пропаганда плюс незаконное предпринимательство. Сдержал генерал обещание: отправили меня за 10 тысяч верст, мы почти 8 месяцев шли этапом.


c0055b68e94670d2466dce820c72fc24.jpg

— На зоне вас как встретили?

— За то, что я никого не выдал, авторитетные люди из Москвы заранее отправили малявы: «Не дай бог кто косо посмотрит! Звездинского не трогать!» — и приняли меня на зоне хорошо. Конечно, были совсем тупые быки, приходилось с ними объясняться кулаками, но в общем встретили тепло.

— Какой работой занимались?

— Пришел я на зону, а это был лесоповал в Бурятии: три тысячи заключенных, строгий режим, смотрю — начальник лагеря листает мое дело. А мне туда кроме паспорта и трудовой книжки положили пачку фотографий, где я с «Бони М», которые приезжали тогда на гастроли, с Марьяновичем, даже с Элтоном Джоном, с которым мы встречались в Ленинграде. Не говоря уже про общие фотографии с Пугачевой, Понаровской, Ротару, Георгиади, Лещенко… Положили мне их в личное дело, чтобы показать, какой я авантюрист международного масштаба, вот со всеми звездами знаком и возил через них контрабанду… Но начальник посмотрел и сказал, что, дескать, лес у него есть кому валить, а я буду заведовать библиотекой. А библиотека та состояла из сочинений Маркса да Ленина… Я начал с того, что попросил смотрящего на зоне: «Пусть все принесут толстые журналы», собрал их, «Иностранная литература» там была, «Нева», “Москва”. Потом умельцы их переплели, и через полгода у меня уже было 300 томов в личной библиотеке. Мне еще книги с воли присылали бандеролями. И вся зона, наконец, начала читать интересные книги. Потом раз в год — концерт, соревнование между всеми лагерями, мы всегда занимали первое место.

Короче, так прошло 7 лет и 7 месяцев, и встал вопрос о моем освобождении досрочно. Но начальник режима сказал: «Есть указание из Москвы не только не освобождать, а раскрутить за склонность к побегу!» А я на свободе занимался карате у Иншакова и хорошо был подготовлен к боям. И вот разминаюсь вечером, конечно, собирается толпа посмотреть на тренировку, я объясняю, что к чему… И нашлись те, кто настучал… Через 5 дней прилетает: «Готовится к перевороту» — и меня на 15 суток в карцер. Вообще, когда хозяин, то есть начальник колонии, уезжал, меня частенько прятали на 15, а то и на 30 суток в бур.

— Не прошла зона даром?

— До 60 лет было все нормально, я играл в теннис, был в спортивной форме. Потом случился перитонит, полостная операция. Три раза разрезали живот. Мне запретили петь, потому что, когда поешь, работает диафрагма, я же вживую всегда работаю. Несколько лет обо мне мало слышали, потому что я все это время провел на больничных койках и был очень близок к небесной канцелярии. Всего перенес 5 операций, диагностировали онкологию, инфаркт, и еще было несколько серьезных проблем. Оказался в реанимации, находился между жизнью и смертью.

Меня и сегодня еще ждут 2–3 операции, но к Новому году, надеюсь, я буду в полном порядке. С каждым днем чувствую себя все лучше и вот решил вернуться на сцену. Предлагают сейчас небольшой тур по регионам, так что поезжу с концертами. Вернусь к своей публике, буду счастлив увидеть своего зрителя, женщин… Я так обожаю женщин! Люблю, и преклоняюсь перед ними, и все лучшее посвящаю им. И если «Поручик Голицын» — баллада, которую я написал в 60-х, до сих пор считается мужским гимном, то «Очарована, околдована» — гимн всех женщин мира. А “Сгорая, плачут свечи” до сих пор поет студенчество.

— Знаете потомков своих героев?

— В Сан-Франциско наши посольские познакомили меня с потомками самой первой волны белой эмиграции. И там были потомки князей Оболенских, Юсуповых, приходил на концерт Владимир Толстой. Я выступал для них и еще для двух президентов: в зале находились Буш-старший и Ельцин. Это было в 90-е годы. А внука Голицына я встретил в Париже. Тогда там был послом Орлов, я сделал концерт, а он пригласил последних из рода Романовых. Потом уже они пригласили меня в свой салон, и вот там-то я встретил и Шереметьевых, и Голицыных. Владимир Голицын мне тогда сказал: «Видимо, вы написали свой романс про моего деда». Потом помолчал и добавил: «Только он никогда не падал духом. И я тоже». Он очень смешно говорил, а когда я ему заметил: «Вы очень красиво картавите», — возразил: «Я не картавлю, я грассирую».

— «Очарована, околдована» вы посвятили своей жене Ноне?

— Эта песня посвящена всей красивым женщинам мира. И Ноне, конечно, тоже. Мы 40 лет вместе, она не только меня ждала, она приехала ко мне, как декабристка. Осужден я был с конфискацией по всем статьям, и у меня оставалось каких-то 50 рублей, которые я зашил в одежду. Так вот половину из этих денег я отдал, чтобы письмо Ноне отправить с информацией, куда меня везут. Сначала все надеялся, что это будет Владимир или Тверь, за что и было уплачено, но генерал оказался слову верен, и я поехал Владимир–Казань–Свердловск–Омск–Томск–Иркутск–Улан-Удэ, потом в тайгу, в лагерь… А с Ноной мы тогда еще не были расписаны, у нас просто был красивый роман, и я ей оставил 30 тысяч с предложением купить себе что-нибудь, ну там шубу, например. А она вместо этого приехала ко мне на перекладных: на нартах, на собаках, на оленях… Приехала и привезла с собой эти самые деньги. Я тогда вручил майору тысчонку с просьбой: «Дай нам пять суток!» Остальные деньги Нона передала крановщику, был у нас такой вольнонаемный. Он обожал мои песни и приносил мне в зону необходимые вещи, можно сказать, на эти деньги я прожил восемь лет.

У Ноны же через 9 месяцев после того свидания родился наш сын Артем Звездинский, сегодня он популярный промоутер многих ночных клубов, популярен у молодежи. У него два высших образования, семья, ребенок.

Ну а я по-прежнему молод, здоров и полон желания выступать!

«Всегда был вне этой системы»: откровения певца-«хулигана» Михаила Звездинского обновлено: Сентябрь 13, 2019 автором: Елена Фролова
Не пропустите самое важное в "Google Новостях" от THEUK.ONE
Загрузка...
Нажмите, чтобы поделиться новостью
Реклама
Будьте вежливы. Отправляя комментарий, Вы принимаете Условия пользования сайтом.

Текст комментария будет автоматически отправлен после авторизации

Настоятельно рекомендуем вам придерживаться вежливой формы общения, избегать любого незаконного, угрожающего, оскорбительного, непристойного или грубого обращения к другим посетителям ресурса.
Загрузка...
Читать дальше